«Миражи империй: через призму творчества Валеры и Наташи Черкашиных»

Валера и Наташа Черкашины — художники, чьё творчество отражает переломные моменты истории: от заката СССР до поисков смыслов новой эпохи.

Валера начал путь в искусстве ещё в детстве: одной из ранних «работ» стал деревянный стульчик, который Валера забил со всех сторон гвоздями в четыре года, переживая отъезд отца на учебу. Его автопортреты-исследования тела, снятыев 1962–1963 годах вошли в коллекцию Пушкинского музея. Первая масляная работа датируется 1968 годом.

Судьбоносная встреча Валеры и Наташи произошла в московском метро в 1982 году.

До этого он преподавал карате, она занималась пантомимой с восточным уклоном, интерес к восточным учениям и искусству их сблизил.Спустя полгода Валера пришёл к Наташе с букетом цветов и первой акварелью — так начался их совместный творческий путь длиной более 44 лет.

Черкашины создали свой художественный язык, работая над проектом «Миражи империй»: снимали памятники советской эпохи (сталинские высотки, ВДНХ, московское метро), а позже исследовали идеи распада империй в путешествиях по Германии, Испании и США.

Их проекты выходили за рамки привычного:
* подводная инсталляция на стадионе «Олимпия» в Берлине;

* подводная выставка во Всемирном банке в Вашингтоне;

* подводная инсталляция в Университете Мэриленда, где зрители ныряли, чтобы увидеть работы;

* дарение художественных работ над Нью-Йорком с частного самолёта.

Работы Черкашиных представлены в Институте искусств Чикаго и многих других крупных собраниях России, США и других стран. Исследователь русского авангарда Александра Шатских отметила: «Черкашины очень хорошо чувствуют время и находят форму его выражения в искусстве».

В интервью художники расскажут, как случайные встречи и подсказки судьбы вели их через эпохи, почему искусство для них — это поток, и как взаимопонимание стало основой их семейного и творческого союза.

Давайте поговорим про ваш творческий путь: когда он начался? И как вы поняли, что станете художником?

Валера: Мой путь начался очень рано, ещё в детстве, я сразу почувствовал это призвание. Моя первая масляная работа появилась в 1968 году – я тогда уже ощущал себя настоящим художником. Мы даже издали объемную книгу «Как я был настоящим художником», в которой отследили мой путь становления.

Ещё раньше, в четыре года, я создал свой первый «объект» – стул. Отец уезжал учиться в Питер, а я обожал всякие гвозди и пилы. Он, словно предчувствуямою растерянность, подарил мне пять килограммов гвоздей. Мама рассказывала, что я целый день просидел в сарае, откуда раздавался стук, а потом вынес детский деревянный стульчик, весь утыканный гвоздями. Она поняла: это моя реакция на отъезд отца.

А в 12 лет я уже фотографировал себя на собственный фотоаппарат, исследуя своё тело.

Помню, когда я сказал отцу, что хочу поступить на работу в художественно-промышленный институт в Харькове, он категорически возразил: «Нет, это ж пьяницы и развратники!» А на следующий вечер принёс телефон ректора института и заявил: «Я договорился, ты там будешь работать». Так я и стал лаборантом в этом институте.

Значит, уже в 12 лет ваши фотографии были постановочными перформансами?

Да, это были ранние перформансы. Позже, мои работы 1962–1963 года, посвящённые исследованию собственного тела и его развития, были представлены в коллекции Пушкинского музея и Зиммерли Арт Музея в США. Примерно в то же время аналогичные эксперименты проводились и на Западе, но я об этом узнал много позже.

Когда вы поняли, что нащупали своё? Когда это произошло?

Наверное, я никогда не понимал этого до конца, но всегда чувствовал, что меня что-то ведёт. Был период, когда я совсем не занимался искусством, поначалу не всё получалось, но потом дело пошло.

В какой-то момент я глубоко увлёкся восточными единоборствами и преподавал карате. И примерно в то же время 1978 году я собирался принять монашеский постриг и был направлен за благословением к известному старцу отцу Серафиму (Тяпочкину). Он был очень стар и принимал только священников. Я пришёл со своим другом-священником, который меня готовил к этой встрече. Как только я заговорил, старец внимательно посмотрел на меня и сказал: «Так ты же художник, я тебя благословляю…» И добавил: «Я благословляю тебя на светское искусство!» А потом уточнил: «Конечно, благословляю и на религиозное искусство, и на иконопись, но на светское Искусство!». Мы ещё побеседовали за обедом, он подарил мне свою фотографию и напоследок снова благословил на занятия искусством.

Это очень важно, когда есть люди или обстоятельства, которые подсказывают нужный вектор, тем более если это традиции, религия, вера. Какую роль они занимают?

Я думаю, что в тот момент я был словно инструмент, который религия заострила, сделала меня рабочим инструментом.

Как религия отразилась на вашем творчестве, если вас благословили на светское искусство? Как это всё сочетается?

Я пытался работать в религиозном ключе, даже реставрировал иконы, создавал работы на религиозные темы. Но всё равно меня постоянно тянуло к светскому, к «большому» искусству.

Это привело меня в Санкт-Петербург, тогда Ленинград, —столицу русского авангарда. Я решил стать настоящим художником. Судьба вскоре свела меня с закрытой художественной группой Стерлигова. Сначала я познакомился с одним её участником, потом с другим, а затем с вдовой Стерлигова — Глебовой, любимой ученицей Филонова. Она меня приняла, предложила войти в группу и вскоре взяла мои работы на выставку.

Меня также познакомили с Виктором Кривулиным, одним из лучших неофициальных поэтов шестидесятых, который изменил мою судьбу, перенаправив в Москву и познакомив с Ильей Кабаковым, Михаилом Шварцманом и Франсиско Инфанте.

Как вы сами определяете своё искусство и технику, в которой работаете?

Я не пытаюсь давать жёстких определений — просто нахожусь в творческом потоке. Сама техника при этом постоянно трансформируется. Какое-то время работаешь в одном ключе, но затем меняется время или внутреннее состояние, и следом меняется художественный язык в соответствии со временем. Я начинал с классического рисунка, живописи и акварели, но позже мы перешли к работе по фотографии. В какой-то момент я начал буквально рисовать по поверхности фотоснимков.

Вы застали важнейшие исторические вехи и перемены. Много путешествовали, делали выставки в уникальных местах…

 Да, после встречи с Наташей, я делал очень красивые, эстетичные акварели. Но с началом перестройки эта чистая красота уступила место бурлящей реальности вокруг. Мы остро почувствовали тектонические сдвиги в обществе.

Помню, мы создали целую серию «Советские люди». Гуляли по Арбату, фотографировали прохожих, ловили атмосферу. А когда проявили плёнку, увидели поразительную вещь: почти все люди на снимках были запечатлены со спины, они уходили от нас. Получился образ уходящего советского народа. И это было сильное предчувствие перемен.

Уже с 1984 года мы начали размышлять об уходящей культуре великой империи. Задавались вопросами: кто и что будет помнить об СССР? Каким его запомнят? И решили запечатлеть ключевые символы эпохи — сталинские высотки, московское метро, павильоны ВДНХ. Мы доводили фотографии до состояния чистого искусства, пока в них не концентрировались энергия и смысл. Искусство ведь — это прежде всего энергия. Как икона: она служит проводником. Картина — это тоже энергетический проводник. Поэтому, когда приходишь на выставку и видишь пустоту — «просто забор покрасили», как выражался Серафим Павловский, — понимаешь: это не искусство. Там могут быть все цвета радуги и безупречная техника, но самой живописи, самой искры нет.

Откуда же вы тогда черпаете вдохновение? Вы упомянули творческий поток…

 С тех пор как я женился, другие женщины для меня перестали существовать. Ещё когда мы только начинали встречаться, все остальные девушки стали для меня как шедевры в Третьяковской галерее: любоваться можно, но трогать нельзя. Так что моё вдохновение идёт откуда-то из других, неосязаемых сфер.

 Эпохи-символы, «миражи империй», образ СССР занимали центральное место в вашем творчестве?

Наш метод очень точно сформулировала Александра Шатских — пожалуй, ведущий мировой исследователь творчества Малевича и русского авангарда. Она практически не пишет о современных авторах, но для нас сделала счастливое исключение. Александра отметила, что Черкашины поразительно тонко чувствуют время, но, главное, умеют находить для него точную художественную форму выражения. 

До 1994 года мы создавали чёрно-белые фотографии, совмещённые с коллажами из крашенных красных и чёрных газет. Это отражало трагизм момента, уход целой эпохи. Помню, на нашей выставке «Конец эпохи» две женщины даже потеряли сознание — настолько мощной оказалась запечатлённая эмоциональная и энергетическая атмосфера.

— Всё изменилось после нашей первой поездки в США. Мы получили возможность посмотреть на происходящее в нашей стране со стороны, извне. Советский Союз вдруг предстал перед нами как уходящий мираж. Мы всерьёз задумались: что такое империя? Как она распадается? Нам захотелось исследовать этот феномен в глобальном контексте. Мы снимали материалы в Германии, затем в Испании, а сами США тогда воспринимали как империю нового типа. Так родился и развивался наш масштабный проект «Миражи империй».

Вы работаете с самыми разными формами. В вашей биографии ведь были даже подводные выставки? Как вы пришли к проектам, связанным с водой?

Работа с водой началась в Сан-Франциско. Мы решили совершить своеобразный ритуал — подарить одну из наших работ Тихому океану. Когда мы её положили на скалу, Валеру едва не смыло налетевшей волной —там ведь суровые камни и ледяная вода, которая окропила всего Валеру, включая его новую ковбойскую шляпу. Но в итоге океан будто благословил нас и забрал наш дар. С этого момента тема воды прочно вошла в наше творчество.

Позже это привело нас в Берлин, на знаменитый стадион «Олимпия» — монументальную и сложную историческую площадку, где когда-то Лени Рифеншталь снимала свой легендарный фильм «Олимпия». Когда мы искупались в местном бассейне, Наташа воодушевленно сказала: «Посмотри, какая сила! Здесь надо делать подводную выставку!» 

Пришли в Берлине на встречу к профессору Вольфгангу Картте, показали наш каталог. Он пролистал буквально две-три страницы, закрыл его и сказал: «Это серьёзно! Я такие вещи чувствую животом». Это было поразительно. А потом добавил: «Что вам нужно для проекта?» Мы рассказали.Он напоил нас чаем, угостил конфетами и помог согласовать проект с директором бассейна. Уже позже мы узнали масштаб его личности: этот профессор оказался бывшим председателем антимонопольного комитета правительства ФРГ, а на тот момент координировал крупные экономические связи с Россией и имел прямой телефонный контакт с Ельциным. Через год подготовки, буквально за три дня до отъезда в Берлин, мы познакомились с главой отдела прессы посольства ФРГ, которому проект понравился, и он сказал: «Приедете – расскажите!» Но на следующий день раздался звонок. Оказывается, в Москву приехал представитель Телевидения ДойчеВелле, заинтересовался нашей подводной выставкой и решил снять этот сюжет. Так и получилось.

Каково это — осознавать, что ваши проекты принимают в своей структуре ведущие музеи мира?

Нашей первой крупной зарубежной институцией стал Арт институт Чикаго — один из ведущих музеев мира. Мы, даже представить себе не могли, что окажемся там. 

Это было в 1994 году, в нашу первую поездку в США. Созвонились с куратором, назначили встречу. Помню, нас ведут через служебный вход из гаража и спрашивают: «Сколько у вас с собой работ?» А мы растерянно отвечаем: «Да мы и сами точно не знаем».
Нас провели к куратору, мы показываем, работы они с коллегами внимательно смотрят и понимают, такого типа работ, они ещё не видели и кроме нас никто так не делал, и сразу покупают работу в коллекцию, а через год ещё.

Как Вы переживали переломные девяностые годы до того, как к вам пришло международное признание?

— Мы жили точно так же, как и весь наш народ, — очень тяжело. Еды не хватало, у нас как раз родился ребёнок, у которого была сильная аллергия на молоко. Все немногочисленные деньги уходили на специальное детское питание. Наташа пыталась подрабатывать в школе, я вообще практически ничего не зарабатывал искусством. Мы полностью разделили участь страны в эпоху перестройки: все наши скромные сбережения сгорели. Первые редкие покупки наших работ начались только в 1993 году, а до этого времени нас немного поддерживали Наташины родители. Но именно из этого сложного быта и рождались новые концептуальные идеи.

В конце 1990х мы фотографировали павильоны ВДНХ для наших «Миражей». И вдруг получили своеобразную подсказку свыше. Возле фонтана снимались девочки лет двенадцати.

И вдруг одна из них говорит подруге: «Сними меня на этом классном бэкграунде!» Для нас эта фраза стала откровением, определившим целый будущий период творчества. Мы поняли: пришло абсолютно новое поколение. Для них советское наследие — это больше не идеология, не трагедия и не триумф. Для них это просто «классный бэкграунд», эффектный фон. Они уже не знали, что такое СССР. 

Вскоре, в 2001 году, когда мы готовили масштабный каталог для Русского музея, мы зафиксировали это состояние новой серией работ: «Эра Путина. Время Путина». Это было напечатано в нашем каталоге еще тогда, в самом начале двухтысячных.

Как вы сами определяете своё искусство сегодня?

 Я не занимаюсь самоанализом и классификацией. Я просто нахожусь в потоке. А техника — вещь подвижная. Она меняется вместе со временем. Сначала я занимался рисунком и акварелью, затем мы открыли для себя фотографию, а в какой-то момент пришли к синтезу — стали работать по поверхностифотографии. В 1999 году в Нью-Йорке начали работать с цифровыми изображениями, и видео. В 2023 сделали первую серию работ с искусственным интеллектом и выставили ее в государственном музее Витебска. Мы фиксируем ускользающее время в тех формах, которые оно само нам диктует.

Я убеждён: если ты художник, ты находишься под особым наблюдением свыше. Тебе даются ангелы-хранители, через которых приходит дар. Ты не всегда осознаёшь это до конца, но должен принимать этот дар с благодарностью. Если же художник перестаёт слышать этот голос и принимать поток, дар забирается и передаётся другому, потому что творческая энергия не должна застаиваться.

Так у нас сложилась уникальная подводная инсталляция в бассейне Университета Мэриленда. Задумка была в том, чтобы зрители ныряли в бассейн и рассматривали работы под водой. В пригласительных билетах так и указывали: «Иметь при себе плавки и очки». 

А позже произошла этапная выставка во Всемирном банке в Вашингтоне. За год до Всемирного банка, произошел разговор с нашим арт дилером. Онапредложила: «Хочу сделать вашу выставку в Ситибанке по Москве». А мы сказали: «Давай лучше сделаем выставку портретов с банкнот, ведь это для банка самая приятная тема. Мы уже сделали несколько портретов с банкнот разных стран, но ещё их не выставляли. И вот, случай представился!

После этого мы участвовали в групповой выставке во Всемирном банке и познакомились с куратором Артемис. Она пригласила нас на встречу и провела в атриум Всемирного банка, показывая два больших бассейна. «Ребята, мне так не нравятся эти скучные бассейны. Можете ли вы сделать с ними что-нибудь особенное?» Я сразу понял: это шанс! Куратор спросила об идее, я растерялся, и вдруг меня осенило! «Скоро предстоит обмен европейских банкнот на евро, давай выставим портреты с европейских банкнот, ведь они скоро исчезнут! Это будет как затонувшая Атлантида! Куратор была в восторге! «Делаем!» И через год, в 1999-2000 годах состоялась выставка «Прощайте, любимые портреты европейского народа: здравствуй евро».

Можно ли сказать, что ваш интерес к водной стихии был связан с предчувствием наступления эпохи Водолея?

 Мы долго задавались вопросом: почему именно вода? А потом пришло понимание — это было подсознательное ожидание эпохи Водолея. Мы почувствовали её приближение задолго до того, как об этом стали говорить все. 

 Но вы работали не только с водой, но и с воздухом?

 Да, мы буквально парили над Нью-Йорком. Наши друзья предложили полетать на частном самолётевокруг Манхэттена, и тут же родилась идея— совершить художественный жест — подарить нашуработу американскому народу. Мы пролетали над Манхэттеном и сбросили одну из фоторабот над Центральным парком, тем районом, где, как выяснилось позже, нам предстояло жить. Это был акт чистого искусства в свободном пространстве.

Ваши проекты часто связаны с местами, обладающими мистической историей. Как вы это чувствуете?

В 2012 году нам предложили сделать выставку на фотофестивале в Буэнос-Айресе, Аргентине, показали пространство для выставки из двух залов, и сказали, что в этом месте раньше был монастырь. Я ходил по залам, и у меня волосы дыбом вставали от странной энергетики, не похожей на монастырскую.

Пришло решение: в одном зале сделать инсталляцию, посвященную монастырю, а в другом, то что я чувствовал— «Крик апокалипсиса». Так и сделали.

Год спустя борд-директор Арт-института Чикаго подтвердила мои догадки. Оказалось, это место с невероятно тяжелой историей: после монастыря там устроили тюрьму, а когда её закрыли — открыли дом для умалишенных.

Боль и крики тех людей буквально впитались в стены; местные жители до сих пор стараются обходить это здание стороной. Моё внутреннее чувствование не подвело.

Какую работу вы считаете самой знаковой в плане предчувствия перемен?

Наверное, нашу обложку для «Огонька» Портрет Горбачева в 1991 году. За 10 дней до путча мы с Наташей сделали его портрет из пяти изображений,снятых с телевизора, где его лицо постепенно перекрывалось и полностью перекрылось черной полосой. Через несколько дней случился путч, и онперестал быть президентом. Это была точка невозврата, зафиксированная нами.

Как в ваше творчество вплетается звук? Можно ли назвать это синтезом искусств?

 Для меня это принципиальный момент. Когда я начал петь, я мгновенно осознал: это «моё». Звук, музыка — это следующая форма искусства, которая выражает сегодняшнее состояние, новая формула времени, ещё один способ выразить эпоху.

В связи с этим, как вы относитесь к инструментам нашего времени — фотошопу и искусственному интеллекту? Сможет ли ИИ заменить творца?

 И фотошоп, и ИИ — это инструменты, данные нам, чтобы ярче выразить современность. Это всего лишь помощники. Когда появилась фотография, прочили смерть живописи. Когда появилось кино — предрекали гибель театру. Но искусство всегда находит способ выжить. Я не анализирую рынок, мы им не занимаемся. Мы просто используем те средства, которые предлагает время. 

Например, как в 1991 году мы создали серию, переснимая кадры прямо с экрана телевизора. Телевидение — это тоже зеркало момента. Через год там будут другие герои, другие смыслы, другая эстетика. Мы просто фиксируем это мимолётное «сейчас».

Это и есть то самое «чувствование потока»?

Именно. Если поток идёт, ты просто не можешь игнорировать подсказки, людей, которые приходят на помощь, или внезапные идеи. Нужно просто брать и делать.

 Вы вместе уже более 44 лет. Как вам удается избегать творческих конфликтов при создании концепций или выборе палитры?

У нас не бывает споров в привычном понимании. Мы обсуждаем идеи, и решение рождается органично. В ключевых аспектах наше видение всегда совпадает — мы просто смотрим в одном направлении.

 Расскажите, как вы встретили друг друга?

Валера: Однажды я искренне попросил: «Господи, пошли мне хорошего человека на всю жизнь». И через два дня встретил в метро Наташу. 

Наташа: Я тогда как раз возвращалась с занятий пантомимой. Я занималась в театре Валерия Мартынова «Канон», и наши пластические практики были тесно связаны с восточной философией. А Валера, как выяснилось, недавно преподавал карате. Так что нас изначально объединил этот невидимый восточный вектор.

Валера: Мы разговорились в вагоне, вместе вышли на станции, и оказалось, что нам абсолютно по пути. Я ехал на свадьбу к своей троюродной сестре, дом которой, как выяснилось, был виден прямо из окон Наташи. Пока мы шли, беседа текла так легко и естественно, будто мы знали друг друга всегда. А через полгода я пришёл к ней с букетом цветов — делать предложение. Но принёс не только цветы, а ещё и свою первую акварель.

Наташа: (Улыбается) Да, он написал для меня цветы, и эта работа потом положила начало целой большой акварельной серии. 

 В чём, по-вашему, главный ключ к такому долголетию союза? Это абсолютное взаимопонимание, любовь или умение смотреть в одну сторону?

Если чувство настоящее, вы начинаете глубоко ощущать друг друга на тонком плане. Это и есть любовь — состояние, когда между двумя людьми рождается абсолютная гармония. Нам невероятно повезло: мы не просто обрели друг друга, но и создали общее дело, над которым вместе работаем всю жизнь. 

Конечно, у каждого человека свой путь, своя уникальная судьба или карма — тут никто не возьмётся судить наверняка, ведь у каждого это происходит по-разному. Но великое счастье — встретить того самого, особенного человека, с которым этот путь становится общим.

Скажите, а как в вашей семье распределяются роли? Бывает ли так, что сегодня один творит, а другой отвечает за техническую часть — например, собирает аппаратуру? Или вы всегда работаете в абсолютном тандеме?

У нас всё происходит в потоке. Мы не делим обязанности искусственно. Если в этом потоке есть созидательный смысл, мы просто проживаем и создаём его вместе.

Фото: Наташа и Валера Черкашины