Нигилизм бытия. «Вишнёвый сад» в театре Модерн

В театре Модерн с аншлагом прошли премьерные показы спектакля «Вишнёвый сад» по одноимённой пьесе А. П. Чехова.

Архаика, размеренный быт — всё вальяжно течёт во времени, в непоколебимости устоев. В противовес — новый мир: дерзкий, агрессивный, сметающий все на своём пути.

Акценты расставлены; казалось бы, всё лежит на поверхности, но как определить жанр спектакля: трагедия, драма или комедия? В спектакле сочетаются черты всех трёх: трагическое предчувствие утраты, драматическое напряжение и, местами, абсурдная ирония.

Раневская, хозяйка поместья, возвращается из Парижа. Она разорена. В исполнении блистательной Людмилы Погореловой мы видим процесс её возвращения к корням — «разоблачение» костюмного антуража и предание воспоминаниям. В её безмолвии, казалось бы, можно прочитать жеманство, неверие в происходящее и трагичную возвышенность. Но, несмотря на боль предстоящей утраты, мы видим абсурдность происходящего — абсолютное нежелание приложить хотя бы малейшие усилия к спасению вишнёвого сада. Ее эфемерность и ветреность — в некоторой степени служит некоторым ключом к ее образу — абсолютная неприспособленность и нежелание брать ответственность за происходящее.

Как и Раневская, её брат Леонид (в исполнении Юрия Анпилогова) инфантилен. Ведя праздный образ жизни, он не приспособлен ни к управлению имением, ни к самой жизни. Здесь мы видим несуразного взрослого мужчину, который живёт на довольствии сестры. Достаточно вспомнить реплику Раневской «да куда уж тебе» в ответ на его слова о работе. Она не просто относится с хладнокровным скептицизмом к его инфантильным «возможностям» — это прямая характеристика их уклада жизни, признание их полной недееспособности.

Безволие здесь выводится на первый план, без всякой альтернативы. Ведь Лопахин предлагал Раневской, как можно было бы спасти вишнёвый сад, но безуспешно. Роль Лопахина (в прекрасном исполнении Вильдана Фасхутдинова) ярко показывает разрыв двух реальностей бытия. Отвергнутый Раневской сын крестьянина, в «львиной шкуре» — с первобытным символом трофея победителя — входит в свои владения: именно он становится новым владельцем вишнёвого сада.

Упиваясь победой и актом свершившейся мести Лопахин сразу же решает вырубить весь сад. Жесток ли он — возможно. Но к чему? К саду? Высохший вишнёвый сад кажется метафорой их общего ледяного застоя — плода бездеятельности и нравственной деградации.

Сценография здесь — не украшение, а инструмент психологического давления на зрителя. Погружение всего действия в ночь создаёт эффект тотальной изоляции: мир спектакля словно отрезан от света и надежды.

Ночная палитра нарочито монотонна — это не поэтическая ночь, а ночь как символ безысходности. Особенно показателен образ луны: её «кровавость» и «давящая» природа выведены на первый план, превращая небесное тело в прямолинейный знак грядущей драмы. Этот прием может показаться излишне буквальным, но он безошибочно достигает цели — зритель с первых минут ощущает тревожное предчувствие.

В спектакле присутствует интернациональная линия: появляется знойный грузин — Епиходов, в исполнении Дмитрия Бозина, Лопахин представлен как татарин, а музыкальное сопровождение опирается на еврейские мотивы — всё это служит отсылкой к многослойности вишнёвого сада и к социальным переменам, которые переживает пространство пьесы.

В чем комедия здесь, в вишнёвом саде — и одновременно в «волевом» саде.  Комизм рождается из абсурда: старый строй сохраняет инфантильность, показное благородство и неспособность к реальным действиям; новый режим приходит прагматичным, грубым и безжалостным.  Именно это столкновение — фарс: победа расчёта над памятью выглядит торжеством пустоты. Чеховская комедия здесь — не развлечение, а разоблачение человеческой несостоятельности, где смех сменяется горечью.

Текст: Тамара Мирзакуатова
Фото: Полина Капица